МЕШХЕД – ТАИНСТВЕННЫЙ ПОЛЮС ПРИТЯЖЕНИЯ
Возвратившись из очередной поездки в главную святыню Ирана – город Мешхед – я хотел бы рассказать о нем с несколько иной, непривычной широкому кругу читателей точки зрения. Мешхед, о котором мне хочется поведать сегодня – это город, окутанный древними преданиями и легендами, город чудес и воспарения духа, город, имеющий свою таинственную историю, которую мне самому довелось узнать лишь совсем недавно, и о которой большинство людей (в том числе – большинство посетивших его), я уверен, совершенно ничего не слышали.
Мешхед – второй по величине (с семью миллионами жителей) город Ирана является, в то же время, его главной святыней. В свое время город с его развитой инфраструктурой разросся до масштабов современного мегаполиса вокруг усыпальницы Имама Ар-Риды (перс. – Имама Резы (А)), одного из мест массового паломничества мусульман. Что характерно, не только иранские шииты, но и сунниты из местных и зарубежных туркмен (Мешхед расположен вблизи границ сегодняшнего Туркменистана), и даже представители суннитских племен из далекого южного Хормозгана (среди них – наши давние добрые друзья) стараются не упустить возможности посетить святой город.
Однако, далеко не всем известно, что свою духовную притягательность Мешхед обрел задолго до того, как величественная гробница, поражающая взоры паломников, была возведена на месте погребения Имама Резы (А). Имам (А) ушел из жизни в Тусе, что расположен в окрестностях нынешнего Мешхеда, но на ощутимом расстоянии от городской черты; тем более это расстояние ощущалось в то время – в эпоху Аббасидского халифата. Здесь же, в Тусе, спустя столетие, появился на свет Абулькасим Фирдоуси, которому предстояло воскресить в поэтической форме народный иранский эпос – «Шахнаме». Там же, в Тусе, не признанный современниками, он покинул этот мир в 1020 году, с тем, чтобы уже после его кончины «Шахнаме» по праву получила негласный титул главного литературного памятника средневекового Ирана, книги книг, крупнейшего поэтического произведения как по глубине содержания и форме художественного выражения, так и по объему, оставаясь по сей день самым объемным поэтическим творением одного автора. Все это происходило в соседнем Тусе, и об эпосе «Шахнаме» еще надо будет сказать несколько слов, но прежде обратим внимание на легенду, связанную непосредственно с местом расположения гробницы Имама Резы (А).
Чтобы продвинуться в раскрытии тайны этого места, нам для начала следует отправиться в Йазд – город, хранящий предания Сасанидского Ирана доисламской эпохи вплоть до времени великих арабских завоеваний, передаваемые из уст в уста среди местных зороастрийцев. На окраине современного Йазда находится мавзолей Сети-Пир – место паломничества последователей пророка Зартушта (А)[1], одна из главных святынь Йазда (пожалуй, после мавзолея Чак-Чак), происхождение которого связано с легендой, объединяющей чудесные события древности и нового времени, имевшие место – если верить преданиям – в Йазде и Мешхеде. История этих городов, а вместе с ней – история Ирана и хроники мученичества Имамов (А) – потомков Пророка (С), связаны с рассказами о серии таинственных исчезновений, сопутствующих великим историческим событиям, вызвавшим потрясения далеко за пределами страны и послужившим поворотными вехами в истории Ислама и целого мира.
Мавзолей Сети-Пир воздвигнут на месте бывшей крепости Асадан, или «Крепости львов» (само название этимологически уже свидетельствует об арабском влиянии). Здесь во время Великого арабского завоевания Ирана укрылась последняя царица Сасанидского Ирана, супруга последнего шахиншаха династии – Йездигерда III. Как гласит легенда, защитники крепости приняли неравный бой со значительно превосходящими силами противника, чтобы выиграть немного времени, хотя их участь уже была предрешена. Это малое время требовалось для того, чтобы царица Шахбану Хастбадан, не желая попасть в плен ни при каких обстоятельствах, приготовилась расстаться с этим миром, бросившись в колодец, жерло которого и сегодня (закрытое для безопасности посетителей железной решеткой) находится внутри здания. Не желая попасть в руки победителей, царица и ее верные служанки бросились в колодец, однако, когда отряд победителей ворвался в крепостной двор, им не удалось обнаружить на дне колодца ни останков царицы, ни какого-либо следа подземного хода, могущего вывести беглецов наружу[2]. История последнего царского дома доисламского Ирана закончилась исчезновением, расследование которого так и не дало результатов.
Впрочем, хотя сасанидское правление подошло к концу, серия исчезновений продолжилась. У шаха Йездигерда III оставалась дочь, Шахрбану, которой было суждено попасть в плен к арабскому войску. Однако, вопреки всем тревожным ожиданиям, к царевне отнеслись со всем почтением, подобающим ее статусу, и вскоре она была выдана замуж за внука Пророка Мухаммада (С), Имама Аль-Хусайна (А) (перс. – Имама Хусейна (А), пра- пра- прадеда Имама Резы (А), похороненного в Мешхеде). Предчувствуя неизбежное неравное столкновение со своими политическими противниками, Имам Хусейн (А) отправил супругу в Иран, в город Рей (ныне примыкающий к современному Тегерану). После трагической гибели Имама (А) в сражении при Карбале, принцесса Шахрбану, не желая попасть в плен к сторонникам партии Йазида, предпринимает попытку бегства, и, по легенде, исчезает вместе со своим конем в скале. На этом месте в окрестностях современного Тегерана также воздвигнут мавзолей – на этот раз он служит притягательным местом для посещения мусульманами, а не зороастрийцами. Событие это разительно напоминает произошедшее в крепости Асадан, хотя их и разделяют друг от друга сотни миль. Впрочем, к крепости Асадан мы еще вернемся – кружным путем, через Тус и Мешхед.
По преданию, иранский принц Шахвир таинственным образом исчез в «огненном» храме (перс. – атешкаде) Адар Борзинмехр, располагавшемся в Тусе – месте трагической кончины Имама Резы (А) и последующего рождения и смерти великого Фирдоуси, где сегодня к мавзолею поэта срекаются толпы почитателей со всего мира, независимо от происхождения и вероисповедания. При этом сообщается, что мавзолей, посвященный исчезновению принца Шахвира, был возведен в другом месте, на некотором расстоянии от старого храма, а конкретно – в точности на том самом месте, где сегодня располагается гробница Имама Резы (А), святая святых самого масштабного комплекса религиозных сооружений Ирана. Так причудливо переплелись между собой старинные зороастрийские легенды и предания о мусульманских святых.
Ко времени Имама Резы (А) мы наблюдаем усиление так называемой «персидской партии» в халифате, что вполне объяснимо. Халиф Аль-Мамун, сам рожденный от матери-персиянки, делал ставку на эту партию в политической игре, призванной задобрить персов и упредить назревавшее в Азербайджане народное восстание Бабека Хуррамдина, направленное против арабского халифата. На тот момент Азербайджан был ираноязычной провинцией, и родным языком Бабека был персидский. Таким образом, укрепление позиций персов при дворе должно было способствовать и укреплению пошатнувшегося трона халифа. Для этого он назначает Имама Резу (А), также бывшего носителем существенной доли персидской крови, своим преемником (наследником трона, араб. – валийу-ль-‘ахд), выдает за Имама (А) свою дочь и призывает население халифата принести Имаму (А) присягу. Однако, это формальное возвышение, предпринятое для видимости с целью задобрить «персидскую партию», в то же время, создавало серьезную конкуренцию дому Аббасидов. Вряд ли Аль-Мамун всерьез намеревался положить конец аббасидскому правлению, добровольно прервав собственную династию и уступив власть Имаму из рода Пророка (С) (Ахл-уль-Байт), поэтому бесспорный авторитет Имама Резы (А) среди широких народных масс со временем стал причинять ему беспокойство еще большее, нежели восстание Бабека[3].
По дороге в Тус сопровождающий халифа в поездке по Ирану Имам Реза (А) умирает при невыясненных обстоятельствах. Многие историки (как шиитские, так и суннитские) сходятся на том, что он (А) был отравлен, и, тем самым, занял место в рядах мусульманских мучеников.
Название «Мешхед» – арабского происхождения. Арабское слово машхад, переиначенное затем на персидский лад, означает буквально «место шахадата», или место принятия мученичества. Мавзолей Имама Резы (А) отмечает такое место в Иране вот уже двенадцать веков.
Таким образом, и Тус, и Мешхед становятся одновременно местами паломничества мусульман и зороастрийцев, до издания закона, запрещающего иноверцам посещение святых мусульманских гробниц.
Кто и когда издал этот декрет? Я этого пока не выяснил – важно, что этот закон больше не действует ни в Иране, ни в Ираке, где вместе со мной при посещении Неджефа и Карбалы, Кума и Мешхеда находились мои друзья разных конфессий, но объединенные общей верой в Единого Творца. Форма, в которую облачены священные предания, может быть различной, но послание, которое они в себе несут, и цели, которые перед собой ставят, сводятся к единой сути.
Чтобы убедиться в этом, достаточно обратиться к творчеству того же Фирдоуси и сравнить предания о библейском Сифе, мусульманском Шисе и древнеиранском первоцаре – Кейумарсе. Или вспомнить рассказ из «Шахнаме» о поднявшем народное восстание против царя-тирана Заххака кузнеце Каве. В результате Заххак был вынужден отступить, оставив, согласно поэтическому эпосу, свою столицу – Иерусалим. Аналогичным образом, согласно ветхозаветной истории, царь Давид (коранический Дауд), заложивший основы для будущего строительства первого иерусалимского храма, победил филистимлян, овладев искусством ковки стали и изготовления стальных кольчуг, чем ознаменовался для древних евреев переход из бронзового в железный век, к новой ступени прогресса. Коран говорит нам в аяте:
وَعَلَّمْنَاهُ صَنْعَةَ لَبُوسٍ لَّكُمْ لِتُحْصِنَكُم مِّن بَأْسِكُمْ فَهَلْ أَنتُمْ شَاكِرُونَ
И научили Мы его (Дауда – Т.Ч.) изготовлению одеяний для вас, дабы защитить вас от (возможного) вреда – так являетесь ли вы выказывающими благодарность?[4]
Использованное здесь в Коране слово «лабус», переведенное просто как «одеяние», означает в контексте аята защитное одеяние в широком смысле. С исторической точки зрения – далеко не факт, что на самом деле древние евреи времен царя Давида овладели искусством работы по металлу, в частности – ковки оружия и изготовления кольчуг. Об этом более подробно мы узнаем лишь из преданий. Однако, с другой стороны, трудно назвать сходство древнеиранских и мусульманских преданий случайным совпадением – скорее всего, оно указывает на общую историческую основу. Не вызывает никакого сомнения и общность религиозно-нравственных ценностей среди последователей различных религий Откровения, в частности – в данном конкретном примере – прославление праведного труда, указание на возвышение человека-труженика не только через физическую силу, но и силу духа. Образ царя-труженика как бы заслоняет собой образ воинственного правителя, подчеркивая тем самым, что созидательный труд всегда возьмет верх над разрушительным началом.
Это, безусловно, прекрасно, что в наше время мы наблюдаем все больше примеров торжества здравого смысла над предрассудками. Но так было далеко не всегда. И еще во времена правления Каджаров (150 – 200 лет назад) иноверец, осмелившийся нелегально проникнуть в святыню Мешхеда, буквально рисковал своей головой, как и те немногие немусульмане, кому удалось проникнуть к священному храму Каабы в Мекке.
Легенду об одном из таких смельчаков вам расскажут в мавзолее Сети-Пир, если когда-нибудь, по счастливой случайности оказавшись в Йазде, не станете пренебрегать его историческими достопримечательностями.
Это – рассказ о богатом торговце и меценате, имя которого удивительным образом стерлось с исторических страниц, зато наследие его живо в памяти благодарных зороастрийцев. Долгое время, нажив в торговле немалое состояние (несмотря на серьезные законодательные ограничения, существовавшие в то время для зороастрийцев на занятие ими целым рядом профессий, получение государственных должностей, а также – более значительную налоговую нагрузку по сравнению с мусульманами, отмененную лишь в середине XIX столетия, во время правления Насир-уд-Дин-шаха Каджара), торговец решил посвятить часть выдавшегося свободного времени паломничеству к святым местам. Переложив, по всей видимости, заботу о торговых делах на своего управляющего и посетив все возможные святыни зороастрийцев центрального Ирана, то есть – окрестностей Йазда и Кермана, он, наконец, направился на северо-восток, к городам Тусу и Мешхеду.
Несмотря на то, что от древнего храма Адар Борзинмехр в Тусе осталось одно воспоминание, место его бывшего расположения оставалось точкой притяжения паломников на долгие века. Здесь, следуя давно проторенной тропой, все прошло гладко, без происшествий. Вот только паломничество, как справедливо решил для себя торговец-меценат, будет неполным, если не заглянуть в Мешхед, к мавзолею принца Шахвира, на месте которого (приблизительно) воздвигнута гробница Имама Резы (А). А этот визит на то время грозил по закону смертной казнью.
Легенда умалчивает об обстоятельствах того, каким образом торговец попался на своем нарушении. То ли его выдали какие-то детали одежды, то ли в его поведении что-то насторожило окружающих, то ли он сам, оказавшись в тесном кругу собравшихся вокруг гробницы, отказался читать вместе с остальными мусульманские молитвы – кто знает? – так или иначе, его быстро схватили и отвели к мусульманскому судье – кази. Поскольку дело было очевидным, да еще и при наличии целой толпы свидетелей, на разбирательство ушло совсем немного времени, после чего незадачливого паломника отвели в камеру смертников – дожидаться исполнения вынесенного приговора. Иного вердикта тогда и быть не могло – счастье, что ему вообще удалось избежать мгновенной бессудной расправы толпы – такие были времена и такие нравы.
Однако, судьба распорядилась иначе, и палач поутру остался без своего клиента. Стража, посланная в темницу, нашла камеру приговоренного пустой. Торговец таинственным образом исчез.
Сам он впоследствии вспоминал, что неожиданно, несмотря на переживаемые волнения, его в камере, после длительных слезных молитв, сморил сон. В своем видении он очутился в горних небесах, где таинственные гигантские фигуры, словно сотканные из света, окружили его и, поведав историю падения крепости Асадан, одного из последних оплотов сасанидской династии, повелели возвести мавзолей в том месте, где он пробудится ото сна. Проснулся он в своем родном городе Йазде, на месте бывшей крепости Асадан, там, где сегодня стоит мавзолей Сети-Пир, сооруженный на его личные пожертвования.
Запись, сделанная в тюремной книге о таинственном исчезновении заключенного, сохранилась до сего дня.
В этой истории обращает на себя внимание еще одна характерная деталь: в описываемое время зороастрийцам ни под каким предлогом не разрешалось возведение мавзолеев и святилищ. Величественные храмы Йазда, Тегерана, Исфахана и Кермана, которые мы можем видеть сегодня, начали возводиться с конца XIX столетия на пожертвования индийских парсов[5], после того, как запрет зороастрийцам на выезд из Ирана был снят вместе с отменой дополнительного налогового бремени при Насир-уд-Дин-шахе, и финансовое положение зороастрийцев несколько улучшилось одновременно с обретением свободы передвижения. Благодаря этому наладились полностью утраченные до этого международные связи, а вместе с ними открылся и канал благотворительных пожертвований. Но все это было потом, когда закрытое персидское шахство начало постепенно растворять двери навстречу новому прогрессивному ХХ столетию.
А что же в описываемое время? Поразительно (и склонные к мистицизму люди относят сей факт не иначе как на счет чудесного высшего вмешательства), но местный верховный духовный авторитет – муджтахид – создал прецедент, выдав разрешение на строительство мавзолея, хотя по тогдашним правилам должен был бы скорее подтвердить вынесенный ранее смертный приговор и приказать арестовать беглеца.
Почему же все произошло именно так, как произошло?
Как человек рационального склада, к мистицизму абсолютно не склонный, я не придаю никакого значения чудесной, сверхъестественной стороне этих легенд. Все, что в них содержится важного и поучительного, закодировано в символических образах, которые не следует, на мой взгляд, понимать буквально. Подобный пример был уже приведен выше, с проведением параллелей между образами Шиса и Кейумарса, Каве-кузнеца и царя Давида, якобы овладевшего чудесным образом искусством ковки железа. Что же до исторической подоплеки, то здесь совершенно очевидно, что Иран еще до законодательных реформ, предпринятых в этой сфере Насир-уд-Дин-шахом, вступал в новую эпоху отношений, требующую большей религиозной терпимости и умения находить точки соприкосновения между представителями разных религий для поиска новых союзников – как внутри страны (в интересах сплочения нации перед лицом внешних угроз), так и за ее пределами – для развития торговли и дипломатии и заключения выгодных политических союзов вне мусульманского мира (на фоне обостренных отношений с большинством мусульманских стран, находившихся под протекторатом османской Турции – давнего геополитического конкурента Ирана в регионе)[6].
Для того, чтобы раскрутить заржавевший за минувшие столетия маховик религиозных реформ, требовалось создать прецедент, который сыграл бы в этом деле роль архимедова рычага. Таким прецедентом и могло стать сооружение первого за долгие века зороастрийского мавзолея. В сложившихся обстоятельствах властям было крайне невыгодно приводить в исполнение смертный приговор видному представителю религиозного меньшинства, да еще и конкретно по «религиозной» статье закона, поэтому власти, вероятнее всего, сами и организовали побег, опоив заключенного каким-то снадобьем и внеся в тюремную книгу (и прочие сопутствующие документы) запись о некоем заключенном-зороастрийце без указания собственного имени. Это обстоятельство автоматически лишало муджтахида из Йазда возможности утвердить смертный приговор. Естественно, что власти в Мешхеде и Йазде не могли действовать согласованно, однако, общие настроения, слишком явно витавшие в воздухе, почти наверняка побудили религиозных авторитетов и там, и здесь на принятие решений, преследующих общие цели, кратко описанные выше.
Да мало ли еще сколько для этого рассказа можно найти рациональных объяснений! Не так это, собственно, важно, сколь важен дух народа, побеждающий предрассудки, отчужденность, насилие, устремляющийся к единству в поклонении Единому Создателю, в исполнении своей высшей миссии на земле, руководствуясь при этом общими для всех героическими образами, хотя и известными в различных культурах под разными именами.
Герои древнеиранского эпоса, библейские ветхозаветные герои, святые цари и пророки, новозаветные мученики первых лет Христианства – в их биографиях прослеживаются поразительные параллели с выдающимися святыми Ислама. Здесь мы находим подсознательное отражение универсальных архетипических образов, руководящих решениями и поступками духовных людей самых разных конфессий. Неудивительно поэтому, что сегодня, когда искусственные барьеры рухнули, а искренние последователи разных религий протягивают друг другу руку братства и сердечной дружбы, каждая из иранских святынь служит притягательным полюсом, объединяющим друзей под сенью высшего покровительства, будучи вдохновленными героическими примерами духовного подвига, отмеченными знаменательными вехами. Примером одной из них служит усыпальница Имама Резы (А) в Мешхеде. Христиане и зороастрийцы, мусульмане и евреи, люди разных культур и религий приходят на могилу Имама Резы (А) в знак уважения к принципам человечности и стойкости в вере. Образ Имама (А) выступает нетленным символом этих принципов в грядущих поколениях, при этом каждый, кто принадлежит иной, не мусульманской традиции, найдет, несомненно, и в своем родном учении аналогичные принципы и идеалы, наряду с героическими образами, параллельными образу Имама (А).
Святыня Мешхеда, несомненно, представляет собой притягательный духовный полюс мирового значения – город, выделяющийся своей особой духовной миссией на фоне остальных городов, город, которым по праву может дорожить и гордиться Иран и все человечество.
Тарас Черниенко,
14 – 17 декабря 2025 г.
[1] В более популярной эллинизированной версии произношения имени – Зороастр, также известен под именем Заратустра, популяризированном благодаря известному творению Ф.Ницше, где он выступает главным героем книги, не имеющей при этом ничего общего с мифологией древнего Ирана – Т.Ч.
[2] Будет нелишним напомнить читателям еще раз, что это – всего лишь легенда, ценная для нас прежде всего своим символизмом, а не как исторический источник. Во всяком случае, если внимательно осмотреть жерло колодца в его современном виде, можно без труда убедиться в том, что его диаметр не позволяет даже пролезть в него без труда, и, соответственно (даже с учетом глубины) разбиться насмерть, в особенности если речь идет о нескольких людях, падающих в колодец друг за другом. Царице Шахбану Хастбадан, всерьез вознамерившись расстаться с этим миром, явно следовало избрать для этого иной способ – если, конечно, мы не имеем здесь дело (что скорее всего) с современной реконструкцией колодца, не имеющей ничего общего с оригиналом (подобно тому, как в свое время полностью были перестроены стены крепости Асадан, где ныне внутри размещается мавзолей Сети-Пир) – Т.Ч.
[3] В этой связи нелишним будет напомнить о том, что приход к власти династии Аббасидов, одержавшей победу в конкурентной борьбе за трон против своих предшественников – Омейядов, был осуществлен именно под лозунгом возвращения верховной власти Дому Пророка (С) (Ахл-уль-Байт (А)). Тем не менее, потомки Пророка (С), от имени которых, опираясь на их авторитет в народе, был осуществлен аббасидский переворот в халифате, отказались принимать участие в этой политической авантюре, сознавая, что выдвинутый аббасидами лозунг – не более, чем видимость, призванная ввести в заблуждение неграмотные массы народа. Их подлинной целью было, естественно, завоевание власти для самих себя и своих потомков, и предвидение этой картины не обмануло Имамов (А) из рода Пророка (С). Несколько поколений Аббасидов вплоть до Аль-Мамуна не торопились уступать свой трон, как должны были бы поступить согласно собственным обещаниям. Когда с приходом к власти Аль-Мамуна народ во всех концах страны принялся откровенно роптать, а государство оказалось на грани гражданской войны сразу по нескольким параметрам – территориальным, религиозным и национальным (противостояние «арабской» и «персидской» партий), халиф для сохранения власти и чтобы умилостивить народ, оставшийся приверженным роду Пророка (С) и его (С) заветам, оказался вынужден для видимости прибегнуть к новой политической игре и назначить Имама из рода Пророка (С) наследником трона. Естественно, что это вынужденное назначение не могло удовлетворять его затаенным чаяниям, в противном случае он не медлил бы с отказом от трона при жизни, не откладывая решение вопроса на момент после своей смерти. Следовательно, в интересах династии Аббасидов было избавиться от Имама Резы (А) как можно скорее, выдав его (А) кончину за следствие естественных причин. Косвенным доказательством правоты этой точки зрения может служить и тот факт, что с переходом Имамата к сыну и преемнику Имама Резы (А) Мухаммаду Аль-Джаваду Ат-Таки (А) Аль-Мамун уже не заводит речи о передаче власти наследникам из Дома Пророка (С). История не сохранила для нас прямых доказательств убийства (предположительно – отравления) Имама Резы (А) по прямому приказу Аль-Мамуна. Однако, исторические источники донесли до нас достаточное количество фактов, свидетельствующих о стремлении Аль-Мамуна любой ценой сохранить свою аббасидскую династию, что неизбежно приводит к очень печальным выводам по поводу обстоятельств трагической кончины Имама (А) – Т.Ч.
[4] Коран, 21:80, перевод с арабского – мой – Т.Ч.
[5] Потомки зороастрийцев, покинувших Иран примерно тысячу лет назад, в период преследований со стороны халифата. Первоначально поселившись в Гуджрате с разрешения местного раджи, впоследствии образовали земкнутую этноконфессиональную общину, восприняв гуджратский язык как разговорный и местную традиционную одежду (таковы были условия раджи Гуджрата для предоставления убежища), но сохранив в обмен на соблюдение этих условий свою зороастрийскую веру. Впоследствии также компактно селились в крупных городах Индии (преимущественно – в Бомбее, нынешний Мумбаи). Парсов не следует путать с бомбейскими «ирани» – потомками второй волны эмиграции (около 150 лет назад), после получения зороастрийцами разрешения на выезд из страны при Насир-уд-Дин-шахе Каджаре. Несмотря на приверженность общей зороастрийской вере, парсы и ирани не смешиваются между собой, хотя в последнее время наблюдается тенденция ломки старых традиций. Многие современные иранские зороастрийцы являются потомками от смешанных браков с представителями индийских парсов. Несмотря на замкнутость общины, уже в XIX столетии парсы, достигшие в Индии значительного финансового и политического влияния (сохраняющегося и по сей день), принялись с открытием границ активно восстанавливать религиозные контакты с зороастрийцами Ирана – своей давней исторической родины, предпринимая поездки в Иран и оказывая там местной зороастрийской общине благотворительную помощь.
[6] Что, конечно же, должно напомнить читателям ситуацию с современным Ираном, установившим тесные союзнические отношения с Россией и Китаем в то время, как некоторые другие мусульманские страны следуют политическим курсом, направленным на сближение с Израилем и усиление дальнейшего экономического и политического давления на Иран – Т.Ч.
